Рыбу я собирал на ощупь, руки мерзли от ледяного месива, в которое растекся недавний снег. Я шел домой по раскисшему снегу и в тумане с трудом угадывал очертания своего дома.

Дома меня уже потеряли, заждались. Первым к дверям кинулся сынишка и потребовал незамедлительно выложить на стол рыбу. Я притворно молчал о сегодняшнем дне и попросил сына принести для рыбы мисочку побольше. Мисочку мальчишка принес, но я отказался выкладывать свой улов в такую маломерную посуду. Мне подали миску поглубже, но я отказался и от этой миски. И когда, наконец, жена поставила на стол тазик и потребовала не терзать мальчишке душу, полную трепетного ожидания, я сдался и разрешил своим домочадцам принять мой сегодняшний улов.

Плотва вызвала удивление, восторг. Но тут жена, сама

страстный любитель подледного лова, сменила восторг на обычную для нас человеческую прозу:

– А зачем столько наловил?

Как мог правильно, я объяснил жене, что ловля была неожиданно богатой, но продолжать ее не стал, а поймал больше только потому, что не буду долго ходить на озеро…

Говорят, что уха из плотвы никуда не годится1 мол, такая уха плоха и горька на вкус. Может быть, если ловить для ухи плотву из заросшего гнилого озерка, но весенняя плотва, явившаяся из глубин Онежского озера, хороша – сладка и остра в ухе. И такую уху из ранневесенней плотвы мы и варили в этот вечер. А я рассказывал о тумане, о кислом снеге и о том, как, стоя на коленях на этом снегу, я старался разглядеть в темноте сторожок удочки, а ошалевшие от богатого тепла рыбины хватали мормышку чуть ли не в лунке.

Таких удивительных дней на Логмозере я больше не пережил. Плотву обнаружили быстро и навалились на нее с шумом и гамом. И скоро весь лед у тростника был просверлен, продырявлен так, что для новой лунки не удавалось найти места. По озеру трещали мопеды и мотоциклы, по озеру гоняли на машинах, и почти все тащили и тащили с озера тяжеленные рыбацкие ящики-шарабаны, набитые плотвой.